Неточные совпадения
— Что ж, он не уехал еще в деревню
лес продавать?
— Что, не ждал? — сказал Степан Аркадьич, вылезая из саней, с комком грязи на переносице, на щеке и брови, но сияющий весельем и здоровьем. — Приехал тебя видеть — раз, — сказал он, обнимая и целуя его, — на тяге постоять — два, и
лес в Ергушове
продать — три.
Он прочел письма. Одно было очень неприятное — от купца, покупавшего
лес в имении жены.
Лес этот необходимо было
продать; но теперь, до примирения с женой, не могло быть о том речи. Всего же неприятнее тут было то, что этим подмешивался денежный интерес в предстоящее дело его примирения с женою. И мысль, что он может руководиться этим интересом, что он для продажи этого
леса будет искать примирения с женой, — эта мысль оскорбляла его.
— Меня вы забудете, — начал он опять, — мертвый живому не товарищ. Отец вам будет говорить, что вот, мол, какого человека Россия теряет… Это чепуха; но не разуверяйте старика. Чем бы дитя ни тешилось… вы знаете. И мать приласкайте. Ведь таких людей, как они, в вашем большом свете днем с огнем не сыскать… Я нужен России… Нет, видно, не нужен. Да и кто нужен? Сапожник нужен, портной нужен, мясник… мясо
продает… мясник… постойте, я путаюсь… Тут есть
лес…
— В этой конторе я
продал купцу Аллилуеву четыре десятины
лесу за выгодную цену».
— Лидию кадеты до того напугали, что она даже
лес хотела
продать, а вчера уже советовалась со мной, не купить ли ей Отрадное Турчаниновых? Скучно даме. Отрадное — хорошая усадьба! У меня — закладная на нее… Старик Турчанинов умер в Ницце, наследник его где-то заблудился… — Вздохнула и, замолчав, поджала губы так, точно собиралась свистнуть. Потом, утверждая какое-то решение, сказала...
— Тебе, любезный Иван Федорович, — так она начала, — известно, что в твоем хуторе осьмнадцать душ; впрочем, это по ревизии, а без того, может, наберется больше, может, будет до двадцати четырех. Но не об этом дело. Ты знаешь тот лесок, что за нашею левадою, и, верно, знаешь за тем же
лесом широкий луг: в нем двадцать без малого десятин; а травы столько, что можно каждый год
продавать больше чем на сто рублей, особенно если, как говорят, в Гадяче будет конный полк.
Ходишь по полям и в
лес, а хоть бы раз спросил мужика, какой хлеб когда сеют, почем
продают!.. ничего!
Ивана Ивановича «лесничим» прозвали потому, что он жил в самой чаще
леса, в собственной усадьбе, сам занимался с любовью этим
лесом, растил, холил, берег его, с одной стороны, а с другой — рубил,
продавал и сплавлял по Волге.
Лесу было несколько тысяч десятин, и лесное хозяйство устроено и ведено было с редкою аккуратностью; у него одного в той стороне устроен был паровой пильный завод, и всем заведовал, над всем наблюдал сам Тушин.
Старосты и его missi dominici [господские сподручные (лат.).] грабили барина и мужиков; зато все находившееся на глазах было подвержено двойному контролю; тут береглись свечи и тощий vin de Graves [сорт белого вина (фр.).] заменялся кислым крымским вином в то самое время, как в одной деревне сводили целый
лес, а в другой ему же
продавали его собственный овес.
Каждый день приносил что-нибудь новое. Наконец недостаток продовольствия принудил этих таинственных людей выйти из
лесу. Некоторые из них пришли к нам на бивак с просьбой
продать им сухарей. Естественно, начались расспросы, из которых выяснилось следующее.
Накопил я также
лесу 60 дерев и
продал по 15 копеек.
Один год сплавной из Верховья
лес продавал, другой — хлебом да рыбой торговал, а не то по соседству елтонскую соль закупал и на волах отправлял ее с чумаками в Воронеж.
Кому
лес продавать и другое прочее, что от часовен да келий останется?
— А для того, чтоб заведенья и промысла оборотить в деньги, необходимо нужны, по крайней мере, двое человек: один чтобы унженский
лес и на Низу рыбные промыслы и баржи
продал, а другой покамест бы здесь при доме понаблюдал и тоже
продавал бы понемножку, что есть при нем, — сказал Патап Максимыч.
Чуть не по всем нагорным селеньям каждый крестьянин хоть самую пустую торговлю ведет: кто хлебом, кто мясом по базарам переторговывает, кто за рыбой в Саратов ездит да зимой по деревням ее
продает, кто сбирает тряпье, овчины, шерсть, иной строевой
лес с Унжи да с Немды гонят; есть и «напольные мясники», что кошек да собак бьют да шкурки их скорнякам
продают.
— Ну, вот; скажу ей, что нашелся простофиля, который согласился вырубить Красный-Рог, да еще деньги за это дает, она даже рада будет. Только я, друг, этот
лес дешево не
продам!
— Малиновец-то ведь золотое дно, даром что в нем только триста шестьдесят одна душа! — претендовал брат Степан, самый постылый из всех, — в прошлом году одного хлеба на десять тысяч
продали, да пустоша в кортому отдавали, да масло, да яйца, да тальки. Лесу-то сколько,
лесу! Там онадаст или не даст, а тут свое, законное.Нельзя из родового законной части не выделить. Вон Заболотье — и велика Федора, да дура — что в нем!
— Видишь, и Корнеич говорит, что можно. Я, брат, человек справедливый: коли делать дела, так чтоб было по чести. А второе — вот что.
Продаю я тебе
лес за пять тысяч, а жене скажем, что за четыре. Три тысячи ты долгу скостишь, тысячу жене отдашь, а тысячу — мне. До зарезу мне деньги нужны.
— А ты займись. Я бы тебе Красный-Рог на сруб
продал; в нем сто десятин будет. Лес-то какой! сосняк! Любое дерево на мельничный вал
продавай.
— Силантий и
продал песок, — отвечал Патап Максимыч. — В
лесу нарыл, говорит… И другие заверяли, что в
лесу роют.
— Потому что у нас всё на чести! — ораторствовал Заяц. — Будем так говорить: барин
лес продает, а Тихон Иванов его осматривает. В одном месте посмотрит — ах, хорош лесок! в другом поглядит — вот так, брат, лесок! Правильно ли я говорю?
— Полагаю, что так бы следовало. Потому, ежели теперича леснику на свод
продать, он первое дело —
лес затопчет и загадит, и второе дело — половинной цены против настоящих барышов не даст!
— А ведь знаете, генерал немного и вас обвиняет. Говорит, что вы весь
лес за десять тысяч
продали, тогда как…
— Ну, все-таки… Впрочем, это дело прошлое, я не об том… Скажите, неужели же у отца совсем-совсем никакого
лесу не осталось?.. Ну, понимаете, который бы
продать было можно?
— Да так-с. Тоже онамеднись
лес показывал, генерал Голозадов
продавал. Признаться, маленько спапашился я тогда, а молодец деруновский и догадайся. Очень они на меня в ту пору обиделись, Осип-то Иваныч!
Срубить
лес,
продать дрова (ежели даже хоть по рублю за сажень очистится)… сколько тут денег-то!
Это и была избушка, стоявшая посреди выкорчеванной подлесной земли, с которой
лес Сергей Дмитриевич уже давно
продал на сруб.
— Помилуйте! на что похоже! выбросили кусок, да еще ограничивают! Говорят, пользуйся так-то и так-то:
лесу не руби, травы не мни, рыбы не лови! А главное, не смей
продавать, а эксплуатируй постепенно сам! Ведь только у нас могут проходить даромподобные нелепости.
— Еще бы! Поймите, разве естественно, чтоб человек сам себе зложелательствовал!
Лесу не руби! ах, черт побери! Да я сейчас весь
лес на сруб
продал… ха-ха!
В 1880 году Оля и Инна поступили в тульскую женскую гимназию. Родители
продали на сруб щепотьевский
лес и купили в Туле двухэтажный дом на Старо-Дворянской улице, за угол от нас кварталом выше, наискосок от дома бабушки. В нижнем этаже поселились сами, верхний отдавали внаймы.
Известно, что у нас на Руси было два дела, для которых не считалась нужною никакая предварительная подготовка, — воспитание детей и занятие сельским хозяйством, Гермоген Викентьевич подал в отставку и приехал в Зыбино хозяйничать. Он был хорошим и исполнительным чиновником, но хозяином оказался никуда не годным. На наших глазах все постепенно ветшало, ползло, разваливалось. Оборотного капитала не было: чтобы жить, приходилось
продавать на сруб
лес и — участками — саму землю.
— Вот на этой пустоши бывает трава, мужички даже исполу с охотой берут. Болотце вон там в уголку, так острец растет, лошади его едят. А вот в Лисьей-Норе — там и вовсе ничего не растет: ни травы, ни
лесу.
Продать бы вам, сударь, эту пустошь!
Лучше взять веревку и пойти в
лес за дровами и
продать вязанку дров на пищу, чем просить людей, чтобы кормили вас. Если они не дадут вам, — вам будет досадно, а если дадут, — будет еще хуже: будет стыдно.
— Подлинно диво, он ее, говорят, к ярмарке всереди косяка пригонил, и так гнал, что ее за другими конями никому видеть нельзя было, и никто про нее не знал, опричь этих татар, что приехали, да и тем он сказал, что кобылица у него не продажная, а заветная, да ночью ее от других отлучил и под Мордовский ишим в
лес отогнал и там на поляне с особым пастухом пас, а теперь вдруг ее выпустил и
продавать стал, и ты погляди, что из-за нее тут за чудеса будут и что он, собака, за нее возьмет, а если хочешь, ударимся об заклад, кому она достанется?
Я решил заняться ловлей певчих птиц; мне казалось, что это хорошо прокормит: я буду ловить, а бабушка —
продавать. Купил сеть, круг, западни, наделал клеток, и вот, на рассвете, я сижу в овраге, в кустах, а бабушка с корзиной и мешком ходит по
лесу, собирая последние грибы, калину, орехи.
— Знаю, как же. — Полозов запихал себе в рот кусок яичницы с трюфелями. — У Марьи Николаевны — жены моей — по соседству есть имение… Откупорьте эту бутылку, кельнер! Земля порядочная — только мужики у тебя
лес вырубили. Ты зачем же
продаешь?
Потом строевые деревья из
лесу продавали потихоньку от начальства, потом осенью этой из дома
продали двери да рамы — разорили все и уехали, а куда, и сами не знаем.
Говорят, будто она в прошлом году леску
продала, да что-то уж часто она этот самый
лес продает.
Еврей не дремал: рубил
леса,
продавал движимость, даже всех крупных карасей в пруде выловил.
После всех пришел дальний родственник (в роде внучатного племянника) и объявил, что он все лето ходил с бабами в
лес по ягоды и этим способом успел проследить два важные потрясения. За это он, сверх жалованья, получил сдельно 99 р. 3 к., да черники
продал в Рамбове на 3 руб. 87 коп. Да, сверх того, общество поощрения художеств обещало устроить в его пользу подписку.
Резали поросных свиней, тельных коров. Резали телят на чердаках, чтоб никто не подглядел, голосистых свиней кололи в чаще
леса и там палили. И ели. Пили водку и ели. В тихие дни над каждой деревней стоял густой, вкусный запах жареной убоины. Бабы за полцены
продавали в городе холсты.
— Теперича, ежели весь этот
лес продать… по разноте… как ты думаешь, можно по десяти рублей за дерево взять?
Аксюша (глядя в окно).
Продала Раиса Павловна
лес?
Восмибратов. Да чтоб уж вам весь его
продать. Куда вам его беречь-то!.. Ведь с
лесом, сударыня, поверите ли, только грех один; крестьянишки воруют — судись с ними.
Лес подле города, всякий беглый, всякий бродяга пристанище имеет, ну, и для прислуги тоже, для женского пола… Потому как у них грибной интерес и насчет ягоды, а выходит совсем напротив.
Гурмыжская. Нет, я весь теперь не
продам; что за имение без
леса! Некрасиво. Может быть, со временем… а ты купи этот участок, что ближе к городу.
Гурмыжская (сходя с террасы). Представь, Алексис, я
продала Ивану Петрову
лес за три тысячи, а получила только две.
Карп. А барыне где же! Добрые люди прикупают, а мы все
продаем. Что одного
лесу продано, что прочего! Набьет барыня полну коробку деньгами и держит их, и гроша никто не выпросит; а тут вдруг и полетят тысячи, и полетят.
Восмибратов. Да как только вам угодно, так и обидите. Вы записочку потеряли, я тогда с вас тоже, по глупости, не взял. Вы скажете, что за десять тысяч
продали: ведь уж я лес-то срубил и вывез, торговаться теперь не станешь.
Бодаев. Извините! Не об вас речь! Вы не рассердитесь, пожалуйста! Но действительно у нас много дворянских имений вконец разорено бабами. Если мужчина мотает, все-таки в его мотовстве какой-нибудь смысл есть; а бабьей глупости меры не положено. Нужно любовнику халат подарить, она хлеб
продает не вовремя за бесценок; нужно любовнику ермолку с кисточкой, она
лес продает, строевой, береженый, первому плуту.